Валентин громов ухта знакомства

День в истории Коми

валентин громов ухта знакомства

Наталья Браженко. считает классным. КАЛИНА ВАЛЕНТИНА. 19 мая 5 классов · Комментировать Класс5 Наталья Браженко. А роль научного судна «Михаил Громов» в фильме исполнил первый в мире а капитан «Сомова» Валентин Родченко - капитаном Петровым (в этой роли Петр Федоров). а потом приехал знакомиться, поскольку должен был играть меня. . В Ухте воспитанник детдома сбежал из приюта. Борис Громов на правах рукописи (с). Его туда из Ухты по железке возят. Хм, помнится, раньше, ну, до личного знакомства, я именно тут и На самом деле никакого отношения к модельеру Валентину.

Выстрелы наши слились в один, и пусть и громкий, но хлопок моего АК был надежно заглушен грохотом двуствольного обреза-вертикалки, в бездонные дула которого я прямо перед выстрелом даже успел заглянуть, но, к счастью, не успел испугаться.

В лицо дохнуло теплым воздухом и кислой пороховой вонью. А вот сноп дроби прошел мимо, буквально впритирку с правым локтем.

Зато моя пуля стрелку вошла точно в грудь, чуть выше солнечного сплетения. Тот, удивленно разглядывая проступившее через застиранную куртку кровавое пятно, выронил обрез и, прижав к ране ладони, сперва брякнулся на колени, а потом - завалился на бок. Задергались в конвульсии ноги в растоптанных берцах. Я резко перевернулся на живот и припал к прицелу.

Закончить оскорбительную тираду бандит не успел. Мой указательный палец плавно выбрал и без того почти отсутствующий свободный ход спускового крючка Не желая рисковать, я еще минут десять неподвижно лежал, изо всех сил прислушиваясь и ловя взглядом любой, даже самый слабый намек на движение.

Нет, похоже - точно. Неугомонные сороки успокоились и замолкли, а вот более мелкие пичуги, наоборот, снова расчирикались. Хотя - чуть было не влип. Но вот так оно в бою и бывает: Кстати, по поводу скальпов - вовсе не фигура речи. Кое-где именно таким незатейливым и проверенным временем способом мои коллеги свои победы и подтверждают.

В здешних краях немного проще - вполне достаточно уха, правого. Согласен, не шибко эстетично и уж точно очень негигиенично, но Времена суровые, нравы - им под стать. Ладно, поглядим, что там, кроме четырех давно немытых ушей нам там Бог послал Я, конечно не Альхен, и уж тем более - не Сашхен, но, как когда-то было написано в одной великолепной книге: Вот и я, пусть и не Яковлевич, а совсем даже наоборот - Александрович, встретив сегодняшнее утро голодным и замерзшим бродягой с пустыми карманами, уже к обеду существенно поправил свое материальное положение.

Правда, жрать охота все сильнее. В предвкушении вполне успешного возвращения к старосте доел последние сухари, но голод это не утолило, а только усугубило. Ну, значит, пакую трофеи и - в обратный путь. С трофеями все обстоит, нужно признать, весьма даже кучеряво. Разве что размерами эта была малость крупнее и немного покрепче. В остальном - такое же барахло убогое. Этот ужас на продажу нести - только позориться и лишний вес на хребте тягать. Взяв самопал за ствол, с размаху вписываю им о ствол ближайшей березы.

О, только щепки и клочья синей изоленты во все стороны полетели! Зато у него же на поясе висел длинный, но узкий, едва ли не до половины долы сточенный ножевой штык. По-моему, от немецкой винтовки времен Великой Отечественной. Вот это - весьма в тему. Он у меня для хозяйственно-бытовых надобностей. Со всех вооруженных двустволками бандитов снял патронташи, а из заплечных мешков-сидоров вытряхнул все содержимое.

Правда, особо ценного ничего не нашел. Похоже, если и взяли они в этом набеге что-то стоящее, то явно с собою не таскали, а припрятали в каком-нибудь укромном месте. Обидно, ухоронку бандитскую мне не найти Ладно, полсотни пулевых и почти вдвое большее количество дробовых и картечных патронов, в основном - с изрядно уже потускневшими латунными гильзами со следами неоднократной переснарядки, хотя и несколько красных феттеровских и рекордовских пластиковых в общей куче завалялись.

Хорошие охотничьи ножи, мелочевка разная, вроде пары рулонов чистой портяночной ткани И не нужно носы морщить! Просто вы, похоже, в долгих переходах ноги ни разу не стирали в кровь, и как от потницы кожа на пятках до мяса лопается - не видели. Тогда б снобизмом не страдали. Еще со всех четверых я без малейшей брезгливости снял пусть и не новые, но вполне еще крепкие армейские берцы.

Ну, подумаешь - попахивают слегка. В ближайшем пруду отмою - и нет проблем. А вот хорошей, довоенного качества обуви в здешних краях - так просто не сыщешь. В совсем еще недавние времена весь собранный в кучу бандитский шмот я бы еще и радиометром проверил, чисто для душевного спокойствия.

Но сейчас столь нужного в наши неспокойные и полные неприятных сюрпризов времена прибора у меня не имеется. А радиация - штука такая - волосы от нее в самую первую очередь слезают, даже при самых незначительных дозах облучения. Так что - берем спокойно.

Впрочем, особого выбора там и не наблюдалось. Сухарей у бандитов при себе не было, единственная банка каких-то консервов без этикетки выглядела уж больно Мало ли, что они там у себя на Пустошах жрут? Разговоры ходят разные, и некоторым из них я своими глазами подтверждения. Так что - нафиг-нафиг По незнанию налопаться человечины не хочется. Убитый мною последним матерый, явно бывший в этой компании за главного, порадовал от души.

Вот, ей-Богу, этой непонятной склонности отдельных особо одаренных индивидуумов к обрезам я решительно понять не могу. Но часто ли в наши времена приходится в противника накоротке стрелять?

Ну, при условии, что руки не совсем из задницы растут. Но хорошую, дорогую вещь я от простенького и недорогого китайского барахлишка я отличить все же смогу. М-да, лоханись я хоть чуть-чуть - и нашинковал бы он меня на такой дистанции картечью, как каплуна.

Не пропавшая экспедиция

И дальнобойности, и точности - хватило бы за. А еще в старой и облезлой кожаной кобуре у него на поясе нашелся ПМ. Стрелять - не стреляет, но дел, реально, на полторы минуты при наличии ЗИПа и минимальных познаний в вопросе.

А они у меня имеются. Вернее, ЗИП - имелся, но боевая пружина из числа мною собственноручно проданных в поселковый лабаз, всяко стоить будет дешевле, чем исправный пистолет Макарова.

Да и двенадцать патронов в магазине - все же лучше, чем два, пусть и картечью снаряженных. В этот раз, к счастью, не понадобилась, но где гарантия - что не пригодится в другой?

Во взгляде старосты приязни откровенно прибавилось. А ведь в первые секунды он ехидную ухмылку даже прятать не пытался. Стоял, сложив лапищи на груди, на невысоком крылечке своего дома, больше на блокгауз времен американских первых поселенцев похожего, и нагло скалился во все оставшиеся зубы. И только потом заметил, что барахла на мне навьючено явно гораздо больше, чем трое суток.

Я под конец пути уже на полном серьезе ощущал себя натуральным бухарским верблюдом - до поселка еле доплелся. Ухмылка его мгновенно истаяла, зато что-то такое в глазах появилось Ну, да, кем я для него был еще несколько дней назад?

Хворым гостем, причем гостем сильно поиздержавшимся, которого, еще чуть-чуть - и на выход просить придется. Причем - без вещей. Потому как все вещи он уже продал. Потом показал себя упертым и жадным до денег типом, не желающим снижать цену за свои услуги. Тоже персонаж не из самых приятных. Зато вот теперь он видит перед собой именно того, кем я и являюсь - профессионального убийцу. И теперь ему, бедняге, этот факт нужно осмыслить и как-то в своей голове среди уже устоявшихся понятий пристроить.

Еще раз внимательно меня оглядев, он открыл дверь в дом и приглашающее махнул рукой. Староста удовлетворенно откинулся на спинку огромного и все еще дорогого на вид, пусть уже и слегка потертого, кожаного кресла с деревянными подлокотниками. Солидное изделие, явно раньше в кабинете какого-нибудь крупного начальника стояло. Мы ж тебя только или помирающим совсем, или едва поправившимся доходягой и видели. А что до автомата - так автомат сам по себе - не показатель ни разу.

Если с расчетом кидануть меня никто не планирует Мне казалось, ты в этом уже убедился. Типа, жили б тут такие, как ты о нас сейчас подумал, так тебя б в какой-нибудь яме давно черви доедали. Осознав, что малость перестарался, примирительно развожу руками и извиняюсь.

Староста спокойно кивает, принято, мол. И как награду забирать будешь? Золото, оно даже после полного и окончательного конца света золотом останется. А чем еще расплачиваться? Даже пресловутые патроны в качестве денежного эквивалента против золота - не пляшут: В общем, на пару с едой так и останутся пусть и дорогим и всем нужным, но - товаром.

Слишком уж устал, пока все это добро на себе тащил. Своя рубашка, она, как известно, к телу ближе. Ха, еще б ты не мог! Да у тебя ж паи во всем, что в этом богом забытом местечке хоть какую-то прибыль приносит. Что в лабазе, что в больничке, что в постоялом дворе, что в мельнице и стоящей при ней пекарне Олигарх местечкового разлива.

И из продовольствия кое-чего. Сухарей, крупы, мяса сушеного Но это уже мелочи. Трофеев твоих, думаю, на все не хватит, уж не обессудь Ты премиальные за четырех грабителей прибавь. Еще и остаться должно, пусть и не шибко. Староста кинул короткий взгляд на небрежно брошенную на край стола тряпицу с завернутыми в нее бандитскими ушами и задумался. Мне вдруг почудилось, будто я слышу, как клацают в его голове костяшками здоровенные старые бухгалтерские счеты.

Оказалось, что не продали многое. А у второй - еще больше и острее. Штурмовые перчатки, трофей тех же событий, в ходе которых я стал обладателем коллиматора, ПБС и американских ботинок, как ни странно, тоже никого не заинтересовали. Видимо, сказывалась отдаленность поселка. В любом более крупном городе они давно нашли бы себе нового владельца: А тут на перчатки мои никто не позарился.

И гранаты ушли все четыре штуки, что тоже обидно. Не настолько я отчаянный парень, чтобы использовать неизвестно у кого в руках побывавшие гранаты. Этак недолго самому на ней же и подорваться. Я и сам такие фокусы проделывать умею, нет там ничего особенно сложного Словом - благоразумно отказался. Причем, по словам продавца, купили его даже раньше, чем гранаты: Вот кто-то из тамошней охраны и прикупил.

Да ветры в приволжских степях сильные, да весенние паводки на разрушенном Волжском каскаде Нарваться и схватить дозу в тех краях можно даже там, где еще год назад спокойно прогуливался.

знакомства в Ухте | ВКонтакте

Сам я, правда, после войны в сторону Волги путешествовать не рисковал. Но купцами и путешественниками, что рискнули, общался. Оттого и обзавелся ценным прибором при первой же возможности. Мало ли куда судьба занесет А теперь, придется снова искать.

Обидно, но - делать нечего. Немного подумав, я отрицательно мотнул головой. Нет, прикупить кое-что не просто стоило, а было совершенно необходимо: А что будет в мае? Но покупать одежду именно здесь - не лучшее решение. Поселок небольшой, выбор - скудный.

Да и цены - ого-го какие, лабаз-то на весь поселок один Монополия и звериный оскал капитализма, ничего не попишешь Там и ассортимент пошире будет, и цены не такие ломовые.

А вообще - баню б мне истопить. Помыться, постираться, в порядок себя привести. А то чешусь весь, как пес помойный Часика через три-четыре все будет в лучшем виде. Так, интересно, а что теперь старосте могло от меня понадобиться Еще один заказ есть? Зачем обижать хорошего человека? Староста замялся, явно пытаясь подобрать цензурный и необидный эпитет, чтобы описать мое преображение.

Да уж, а всего-то и требовалось, что отмыть с себя всю наросшую за последнее время грязь и выбриться начисто - и морду лица, и голову. Как-то не по нраву мне пришлась одолевшая сейчас многих излишняя брутальность. Вы, кстати, в курсе, откуда это словечко взялось вообще? Скорее - наоборот, намекают, мол, скотина и животное Вот мне в животные - никак определяться не хочется.

Отсюда и подход к личной гигиене - по возможности, как можно чаще мыться, бриться и стираться. И про чистку зубов не забывать. Забьешь на гигиену - и точно, в животное превратишься. Видел такое со стороны неоднократно.

А то я все думал, что ж ты за отморозь такая: Вот так и рождаются нездоровые сенсации. Не удивлюсь, если через полгода-год услышу в каком-нибудь кабаке пьяную героическую байку о себе отважном, что с четырьмя патронами против кочевой орды с Пустошей вышел, и всех заборол в одно рыло Ладно, надо бы к делу вернуться.

Похоже - угадал, по глазам вижу. Интересно, почему передумал, узнав прозвище? Решил, что для такого как я - слишком мелко? Или подлость какую предложить хотел? Это наемному убийце все равно, кого и за что убивать, лишь бы деньги платили. Впрочем, уникумы, вроде киношного Леона, со своими понятиями и принципами, тоже имеются в реальной жизни. Остальным, как я уже и сказал, интересны только деньги. Охотник за головами - персонаж из совсем другой сказки. Или залетных бандитов с Пустошей.

Порой - и за охрану чего-то или кого-то беремся. В общем - специалисты широкого профиля. Но вот убийствами по заказу - не промышляем. У нас с этим строго. Поначалу, когда после тотального кирдыка, только на ноги вставали - по всякому бывало. Народ тогда среди нас был разный и все, как один, только что произошедшим со всем миром - крепко оглоушенный.

Причем - до летального исхода. Если сам - тварь беспредельная, так нечего на остальных тень бросать. Нет, стрелять старосту я не стану при любом раскладе. Он - не один из нас, он - заказчик.

Просто разъясню доходчиво человеку, кому и что предлагать можно, а кому - не стоит. Сам же говорил - прошлый заказ отработал, вознаграждение получил Но куда идти - особой разницы. В общем, по продовольственной части. Думали тебя в качестве дополнительной охраны подтянуть Но теперь - даже и не знаю Не переживай, не решу.

Так что - без проблем. Староста снова слегка смутился. Работа там не шибко сложная, груз - не особо дорогой Да и на то что ты - это ты, мы как-то не рассчитывали Многие столетия стоявший на неширокой речушке со странным названием Юг, городок Никольск раньше был весьма оживленным центром торговли, через него шли водным путем купцы с Северной Двины и Ветлуги в Волгу, на торжище Нижнего Новгорода и. Ну, и назад, понятное. Теперь же ремонтировать дороги и возводить заново рухнувшие мосты некому.

А река - она никуда не делась, ее ремонтировать не нужно, а плоскодонная баржа с ее невеликой посадкой, пройдет практически где угодно. Ну, при наличии хоть сколько-нибудь умелого и знакомого с фарватером лоцмана и шкипера. Когда я уже пошел на выход, староста с интересом бросил мне в след: Да, в общем-то - случайно вышло Возможно - однажды и расскажу, как.

Но изначально я был Татарином За восемь лет до описываемых событий. Лицо у командира моего боевого отделения, Сереги Валерьева, и правда, не сильно счастливое. Ну, да, не каждый день от него старшие опера уходят. Оно тебе точно нужно? В ответ я только головой отрицательно мотаю. Такие вопросы с бухты-барахты не решаются, сам знаешь Подписывай, - придвигаю поближе к нему по полированной поверхности столешницы лист мелованной офисной бумаги.

Поворотная точка во всей жизни. Вот сейчас согласует его мой непосредственный начальник, потом - подпишет командир Отряда И станет майор полиции вольной гражданской птицей. А как-то все равно Даже и не знаю, как сказать Будто в ледяную прорубь на Крещение сигануть собираюсь. Вроде, и решил уже, и все равно страшновато. И до последнего вертится в голове мысль: Оставь, все как есть! И Серега снова за. Вспомни, когда нас в полицию из милиции переаттестовывали - тоже все непривычно.

И тоже все нервничали. А оказалось - ничего для нас шибко и не изменилось, как служили, так служить и продолжили Ну, теперь будем - Национальной гвардией На последних двух словах я чуть заметно поморщился. И ни черта не в положительном свете. В общем - ассоциации не самые лучшие.

Впрочем, наши, со свойственной им хитростью, вариант уже нашли: Уже, как мне кажется, значительно. Чтоб не было аналогий ни с Украиной, ни со Штатами.

Ну, да, больше года как перехаживаешь Но ты ж взрослый мужик, понимать должен - реорганизация сейчас А как все устаканится - получишь старшего опера по особым, и - в подполковники Я не я буду - сделаю.

Другое дело, что служить дальше - не. Что-то надоело мне без конца то реформироваться, то реорганизовываться. Полную пенсию выслужил - пора и честь знать, молодым-задорным место освобождать.

Им у нас, до сих пор - везде дорога Вместо ответа я лишь глубокомысленно хмыкаю. Мол, можно подумать, для майора СОБР на гражданке дел не найдется. Хотя, говоря по-честному, планы у меня совершенно. Ехать мне придется в стольный град Старопетровск, как-то внезапно ставший в последние пару лет едва ли не главным информационным поводом для выпусков экономических новостей в России.

Вот только широко распространяться мне об этом мне настоятельно не рекомендовали. Поразительно - насколько тесная все же Чечня!

Знакомые друг с другом люди, занятые одним делом, сталкиваются там почти все время. Сам я тогда едва капитана получил, и года не прошло, как четвертую дырку на однопросветном погоне пробил, и был еще тем самым молодым и задорным. Небольшую, но дико зубастую и, в отличие от нас, знавшую те места, словно собственную квартиру.

Почти неделю та веселуха продолжалась: Но - таки накрыли, пусть и с серьезной стрельбой и потерями. Взводный из Веденского райотдела тогда погиб, чеченец. Совсем еще молодой и очень хороший парень. Тогда, под Дарго,мы с тем майором, даже не познакомились толком, хоть и несколько суток буквально бок о бок по горам скакали. Я - Татарин, он -Еркен Второй раз пересеклись уже в самом начале десятого года, на Рождество. В Ханкале, в осетинской шашлычной, что стояла в те времена возле КПП перед въездом в гостевой палаточный городок.

Вот тогда - хорошо посидели, праздник отметили. Осетинские пироги - фыдджины с начинкой из рубленой телятины, свиной шашлык на ребрышках, с поджаристой хрустящей корочкой, тертая на крупной терке морковка по-корейски И водочка, втихаря, под столом, разливаемая из фляжки третьего нашего собеседника-собутыльника - здоровенного подмосковного омоновца. Тоже, помнится, колоритный персонаж был: Как же его звали-то?

Блин, вроде всего шесть лет прошло, а не помню Однако парень был душевный: Как Еркен тогда сказал: Тогда-то мы с ним познакомились уже по-человечески. Оказалось, Юрием его зовут. А Еркен - это память о прожитых в Казахстане детстве и юности. При третьей встрече я понял, что тесная у нас не только Чечня, но и планета в целом. Потому что в третий раз столкнулись мы с Юрой-Еркеном совершенно случайно чуть меньше месяца.

В самом центре Москвы, на Тверской, на площади прямо перед памятником его тезке - Юрию Долгорукому. Правда, чем именно занимается - тогда не сказал. Зато записал мой телефон, вроде как - на всякий случай А еще через неделю - позвонил и пригласил на встречу. Мол, имеется предложение, что может меня заинтересовать.

Дел никаких у меня не было, решил - почему б и не пообщаться с хорошим человеком. Разговор Юра начал издалека. Долго расспрашивал о семье а вернее, ее отсутствии - так и не нажил я к тридцати пяти годам ни жены с детьми, ни даже более-менее постоянной подругио службе, о карьерных перспективах А потом прямо-таки огорошил предложением: Скрывать не буду, даже немного разочаровался я в нем в тот момент.

Офицера полиции, бойца спецназа МВД - в наемники вербовать Не дожидаясь ответа, встал, и собрался на выход из той кафешки, где мы с ним встретились. Но Юрий мне даже от стола отойти не дал, назад усадил. Порекомендовал не горячиться, а дослушать. Оказалось, что контора, в которую он меня вербует, хоть и числится чистой воды коммерческой, но, в реальности - насквозь государственная.

Доводилось и о таком краем уха слышать: Звонит отставник по нему, приходит, трудоустраивается. А вокруг - все свои, из таких же, как он, бывших, но еще не старых Пусть и не совсем официально. Тут у меня уже другой вопрос возник: Донбасс, Сирия или еще какая чужедальняя сторонка?

Оказалось - опять мимо, снова не угадал. Старинный, еще шведами построенный город Старопетровск, одноименного уезда. При шведах он, правда, слегка по-иному назывался, да только кто ж те времена сейчас помнит? Та самая, чуть не на весь мир известная Свободная экономическая зона неподалеку от Питера. Прямо тебе экономическое чудо. А вот на ее территории есть у Родины кое-какие интересы. Серьезные интересы, в том числе и коммерческие, но - не.

И защищать их необходимо надежно, но подтягивать под это дело официальные конторы с трехбуквенными аббревиатурами вместо названий - по разным соображениям нежелательно. И под это дело чуть ли не с двенадцатого года набирают для работы в Старопетровске мужиков вроде него Что и опыт имеют, и дров по удали малолетней, бестолковой, не наломают, но при этом, случись что, вполне смогут любого противника в бараний рог скрутить. Вот тут-то я и задумался.

И задумчивость моя превратилась в тяжкую думу. Я ведь чуть позже Валерьеву не соврал, душой не кривил: Хоть какой-то стабильности хочется. И, в немалой степени, стабильности финансовой. Словом, еще почти две недели крепко поразмышлял, да и написал рапорт. Пенсию - выслужил, семья и кредиты над головой Дамокловым мечом не висят. Что теряю даже при самом неблагоприятном раскладе?

До Старопетровска из Питера добраться оказалось проще простого: Табло расписания, касса Выборгского направления. Автобус, кстати, новый совсем, с тонированными стеклами и негромко шуршащим кондиционером. Вот тут, не буду лукавить, позволил себе слегка расслабиться и банально продрых всю дорогу.

Проснулся уже в Старопетровске, когда вокруг меня стремящиеся на выход соседи зашевелились да багажом зашуршали-загремели. Я же, глянув на часы, только потянулся сладко: Даже пешком, если заранее проштудированным Яндекс-картам верить, дойти успею, а уж если на маршрутке - так и вовсе говорить не о.

Зато выспался и на встречу с потенциальным работодателем прибуду бодрым и с ясной головой. Вот в маршрутке дремать не пришлось, скорее - строго наоборот, только и успевал, что головой по сторонам крутить.

Если честно, то к происходящим в Старопетровске событиям я всегда был совершенно равнодушен - мои интересы в несколько иной плоскости лежали. Разве что краем уха, да краем глаза что-то ловил, когда по телевизору новости экономики передавали.

Про футбол-хоккей и прочие водные поло посмотреть тоже хотелось, вот и не выключал. Про успехи Свободной экономической зоны в Старопетровске по всем каналам трубили чуть не ежедневно, так что - волей-неволей что-то в голове отложилось.

Сейчас, с интересом поглядывая по сторонам, оставалось только констатировать тот факт, что в новостях если и привирали, то исключительно для красоты, чтоб и без того хорошую историю не портить. Но по большей части, похоже, все же говорили правду. Если меня мой склероз не подводит, еще в две тысячи десятом Старопетровск был обычным провинциальным городком, вроде хорошо знакомых мне Углича, Мурома или, например, того же Моздока.

Видимо, по аналогии с Московскими, кстати, давно снесенными и напрочь перестроенными. Где-нибудь на окраинах - такие же, как и весь городок, запущенные и пыльные, облезлые и насквозь проржавевшие промзоны.

Причем хорошо, если работающие. Что-то мне подсказывает, что точно таким же был и Старопетровск. Просто не мог не. А потом, как гром среди ясного неба - указ о создании Свободной экономической зоны. И, поначалу тонкими, но быстро расширяющимися ручейками потекли, а потом - и вовсе хлынули в город инвестиции. И то исключительно потому, что Грозный войной чуть не до фундаментов местами снесен был, а в Старопетровске боевые действия все же не велись. В остальном окружающий пейзаж вызывает точно такое же удивление на грани полного офонарения.

Высоченные, явно за двадцать этажей, здания каких-то бизнес-центров и представительств международный и российских компаний, обилие зеркального или цветного стекла повсюду, широкие тротуары, выложенные цветной плиткой, скверы, парки, фонтаны Будто и не в России находишься, разве что повсеместные надписи и вывески в реальность возвращают, да отечественные автомобили в потоке машин встречаются, пусть и не особенно.

В общем, первое впечатление от города: Если что и осталось от Старопетровска образца десятого-одиннадцатого года, когда все только начиналось, то где-то совсем на окраинах.

Да еще, наверное, какими-нибудь красивыми рекламными баннерами в три слоя те остатки затянуты, что б и не видно. И ведь даже пяти лет с момента создания Особой экономической зоны не прошло Да уж, можем ведь, когда хотим! Начинаю подозревать, что не ошибся я, поверив обещаниям Юры-Еркена. Нужный мне дом, к счастью, искать долго не пришлось - оказался он буквально в паре шагов от остановки маршрутки, разве что на противоположную сторону улицы перейти пришлось, дождавшись зеленого на светофоре.

До назначенного времени - десять минут. Чего зря время терять? А ничего, тоже весьма и весьма! Этот трехэтажный особняк с колоннами на фасаде и треугольным приземистым фронтоном с лепниной в виде ваз и виноградных кистей, тут, похоже, как раз со времен прежнегоСтаропетровска остался. Причем - совсем прежнего, не шведского, конечно, но - не исключено, что дореволюционного. Уж больно вид у него Запросто представляю его себе в роли какого-нибудь дворянского собрания, или еще какого пафосного учреждения образца конца девятнадцатого века Едва я успел пройти сквозь тяжелые дубовые, похоже, двери с ярко начищенными латунными ручками, как меня что-то словно царапнуло, привлекло внимание.

Вот оно даже как Скрытые зеркальными, с сиреневым отливом, стеклами со стороны улицы, и легкими бежевыми пластиковыми жалюзи изнутри, окна прикрывали основательные стальные ставни с узкими бойницами, прикрытыми сейчас сдвижными заслонками.

Причем, спрятана эта фортификация от посетителей была хорошо. Я заметил исключительно потому, что знал - куда смотреть и что высматривать: Интересно, а им-то тут оно зачем? Может у них тут крупные суммы денег хранятся, или еще какие ценности?

Акции там всякие, облигации Даже не знаю, как это словами объяснить Со стороны, скорее всего на поведение серьезных бойцовых псов похоже: Экипирован, кстати, постовой достойно: На груди слева - эмблема.

валентин громов ухта знакомства

Если честно, на первый взгляд несерьезная какая-то, не внушающая: Вот теперь я точно уверен - прибыл куда. У меня самого такие же были - выдавали в боевой укладке нового образца, прямо перед Олимпиадой. На широком ремне из кордуры справа - открытая пластиковая кобура из тех, что пистолет за спусковую скобу фиксирует.

Слева - небольшая радиостанция незнакомой мне модели. Мне на пятнадцать тридцать назначено. Охранник тут же кивает, похоже, всех приглашенных он наизусть помнит. На лифте на второй этаж и налево. Металлические предметы, мобильный - будьте добры, вот. Выложив из карманов все, способное зазвенеть в рамке, я прохожу через нее и, снова рассовав по карманам кошелек, ключницу и мобильный телефон, направляюсь к лифту.

Кабинеты-офисы тут тоже по американскому образцу: Да номера кабинетов по трафарету на дверях. Поняв, что в нужном мне двести третьем пока никого нет, дисциплинированно замираю в коридоре, напротив входа. Возможно - и тут все не просто так, а со своим подвохом. Прохожу и устраиваюсь на гостевом стуле. Обычный, таких в любой частной или государственной конторе - двенадцать на дюжину. Пока хозяина нет - можно и оглядеться. Размер у кабинета весьма скромный, зато светло: Разве что бронированных ставень не наблюдается.

Надо же, снаружи старинный фасад сохранили, а вот то часть здания, что во внутренний двор выводит - перестроили основательно. На столе - моноблок компьютера и клавиатура, подставка под какие-то бумаги, хромированный стаканчик-карандашница и Причем, судя по виду, не современный новодел, а еще тех, прежних времен изделие.

Небольшой застекленный шкаф с десятком папок-скоросшивателей на полках. В общем, если бы не Феликс Эдмундович - совершенно безликий, стандартный офис средней руки бюрократа получился. За спиной у меня негромко щелкнул язычок дверного замочка. Прошу прощения за некоторую задержку. Можете не вставать, у нас тут все по-простому. Вошедший в кабинет широкоплечий мужчина был старше меня лет, наверное, на десять.

Примерно моего роста, широкое загорелое лицо, чуть раскосые карие. Одет в хороший деловой костюм светло-серого цвета, узел подобранного в тон галстука чуть распущен. Взгляд вроде и спокойный, но пристальный. Ударение, пожалуйста, на первый слог. Шутка, явно, дежурная, но забавная. И улыбка у него искренняя. Вежливо улыбаюсь в ответ и жму протянутую ладонь.

В Москву Войно попал в последних числах ноября года. Четверть века спустя он так описал свой приезд: Его секретарь спросил меня, не хочу ли я занять одну из свободных архиерейских кафедр. Обещал даже поговорить с Федоровым, директором Всесоюзного института экспериментальной медицины ВИЭМкоторого вскоре ожидали в Москве. Федоров отказался предоставить епископу заведование научно-исследовательским институтом. Мне некуда было деваться Ведь канцелярия Местоблюстителя Сергия предлагала епископу Луке на выбор несколько архиерейских кафедр.

А кафедра — это и стол, и дом, и дело, ради которого десять лет назад Владыка сам счел возможным покинуть хирургию. Неужели две ссылки так изменили его? А может быть, просто испугался человек? Узнал, почем фунт лиха, каковы они, тюремные харчи, и решил — с меня хватит.

Поступали, но на Войно-Ясенецкого это не похоже. И прошлое, и недалекое будущее епископа Луки, которое я знаю наперед, являют характер гордый, унижению страхом не подверженный. Деваться Луке осенью го некуда совсем не потому, что испугал его крест церковной службы и почти неизбежный вслед за принятием кафедры арест. И не потому даже, что Ташкентский архиерей Арсений недвусмысленно объяснял Луке, что двум епископам в одной епархии, как равно и двум медведям в одной берлоге, пребывать несподручно.

Напрасно беспокоился Арсений Ташкентский. Совсем иное томило Войно-Ясенецкого холодной слякотной осенью в промозглой Москве. Наукой хотелось заниматься Луке, о хирургии он мечтал. Натосковался он по настоящему делу. Зная подлинные свои возможности, захотел вновь испытать себя в серьезных операциях. Да и возраст подошел солидный — пятьдесят шесть, надо торопиться, творческий век клонится к закату.

А мыслей интересных еще много, и силы не растрачены.

Наталья Браженко

Чтобы идеи и методы гнойной хирургии окрепли, вошли в сознание тысяч медиков, нужны ему если не институт, то хотя бы кафедра, лаборатория. Нужно публиковать статьи, выпускать атласы и монографии, выступать с докладами на Хирургическом обществе. Ох, как хочется всего этого: Как пробудившийся в чреве матери плод, проснулась в душе Войне и принялась настойчиво толкаться мысль о том, что без науки нет ему жизни, что он ученый и надо отстаивать свою науку и себя в науке.

В старости, описывая это острое, внезапно проснувшееся чувство, он жестоко корил. Всякий другой на месте Войно-Ясенецкого причину крушения своих надежд увидел бы в злоупотреблениях власти.

И далее, в соответствии с личным характером, либо излился во внутреннем бунте и негодовании, либо попытался обойти, обмануть чиновников.

Для Войно невозможны оба пути. Обманывать он не умеет, а предъявлять претензии к чиновнику, к власти считает бессмысленным. Ход мировых событий определяет в конечном счете высшая воля. Но, кроме веры, есть еще наш характер. Решительный, даже подчас слишком прямолинейный по натуре хирург заметался в том замкнутом пространстве, которое сам для себя выстроил.

Отказ в министерстве, невозможность ехать в Ташкент, неутолимая тяга к хирургии, осложнившиеся отношения с канцелярией Местоблюстителя — все это смешалось для него в хаотическое нагромождение бед, нагромождение, с которым, казалось, невозможно было справиться. Свобода, дарованная без права пользоваться ею по своему вкусу и желанию, обернулась постылой, бессмысленной.

Лука впал в душевную прострацию, поступки его на какое-то время стали хаотичными и противоречивыми. На обеде у митрополита Сергия один из архиереев посоветовал мне ехать в Крым. Без всякой разумной цели я последовал его совету и поехал в Феодосию Питался в грязной харчевне, ночевал в доме крестьянина и, наконец, принял новое бестолковое решение — вернуться в Архангельск. Лука все-таки поехал в Ташкент: Но долго оставаться в городе, мешая митрополиту Арсению, совесть ему не позволила.

Да и хирургическую работу местные чиновники ему не давали. Туда его брали хирургом-консультантом в городскую больницу, не имеющую гнойного отделения. И то слава Богу. В Андижане, маленьком узбекском городке в двух-трех сотнях километров от Ташкента, Войно получил наконец долгожданную возможность оперировать.

Больничная операционная, правда, невелика и не слишком комфортабельна, но после архангельской амбулатории она должна была казаться хирургу вполне пристойной. Тем более что андижанские медики приняли профессора почтительно. Его просили читать курс хирургии для специалистов и в том числе сделать несколько докладов о хирургическом лечении злокачественных опухолей. В конце концов и в провинции делаются научные работы, создаются научные школы.

Ведь защитил же когда-то сам Войно докторскую диссертацию, заведуя переславльской больничкой на тридцать пять коек. В Андижане работается хорошо, быт устроен, но покоя в душе по-прежнему. Жизнь отравлена мыслью о совершенном грехе. Отклонив архиерейское служение, он, несомненно, прогневил Бога. Каждую свою неудачу в операционной или в палате хирург рассматривает как посланное свыше наказание.

И уж совсем явственным выражением божественного негодования чудится ему трагическая болезнь, лихорадка папатачи, которая поразила его в Андижане месяца через два после приезда.

Болезнь осложнилась отслойкой сетчатой оболочки, возникла реальная угроза потерять левый глаз. Пришлось оставить гостеприимный Андижан и искать помощи в Москве. Столичные врачи незадолго перед тем освоили операцию швейцарского окулиста Гаэмма, с помощью которой удавалось закреплять сетчатку на месте и тем спасать больным зрение.

Профессор-окулист Одинцов оперировал Войно дважды. Первая операция не удалась. Я обдумывал, как снова написать об этом наркому здравоохранения, и с этими мыслями заснул. Спасая меня, Господь Бог послал мне совершенно необыкновенный вещий сон, который я помню с совершенной ясностью и теперь, через много лет. Мне приснилось, что я в маленькой пустой церкви, в которой ярко освещен только алтарь.

В церкви, неподалеку от алтаря, у стены стоит рака какою-то преподобного, закрытая тяжелой деревянной крышкой. В алтаре на престоле положена широкая доска, а на ней лежит голый человеческий труп.

По бокам и позади престола стоят студенты и врачи и курят папиросы. Я читаю им лекцию по анатомии на трупе. Вдруг я вздрагиваю от тяжелого стука и, обернувшись, вижу, что упала крышка с раки преподобного, он сел в гробу и, повернувшись, смотрит на меня с немым укором.

Я с ужасом проснулся. Пока Войно лежал после второй операции с завязанными глазами, произошло еще несколько событий, которые он также отнес к разряду предупреждений свыше. Добраться до столицы ему, однако, не удалось: Михаил Войно получил несколько ран, в том числе и тяжелейший перелом ноги.

валентин громов ухта знакомства

Его доставили в одну из больниц Ленинграда. А вслед за тем из Москвы в Ленинград примчался Лука. Он покинул глазное отделение раньше срока, надеясь помочь сыну.

Михаилу он не помог, а себе повредил: Беды, обрушившиеся на его семью в те же дни попал в психиатрическую лечебницу с тяжелым нервным срывом второй сын, Алексейепископ Лука иначе как наказанием не называет. Слову этому придает он откровенно мистический характер. Он молится, кается, страдает, но Тяжба с самим собой, неприметная для окружающих, но изнурительная для него самого, тянется почти три года. В чем суть внутреннего ратоборства? Спор в душе ученого шел отнюдь не между верой и научным мировоззрением.

Вера была крепка, и научный поиск никак не покушался на ее основы. Будет ли Бог достаточно снисходителен к тому, кто во имя любой другой идеи откажется от пастырского обета? Может быть, никогда бы и не узнали мы о давнем душевном разладе, если бы уже окончательно ослепший и больной, преосвященный Лука не продиктовал своему секретарю в году следующие строки: В своих покаянных молитвах я усердно просил у Бога прощения за это двухлетнее продолжение работы по хирургии, но однажды моя молитва была остановлена голосом из неземного мира: То была лишь малая часть того, что Войно написал по этому поводу, но и в таком, урезанном, виде он ждал свою книгу более десяти лет.

В этот скромный томик была вложена почти вся его жизнь. И, действительно, если мы перелистаем монографию, то по датам приведенных в ней историй болезни обнаружим: Истории болезни позволяют не только проникнуть в судьбы пациентов, но и проследить за беспокойной скитальческой жизнью самого медика. На страницы монографии этот старик с карбункулом нижней губы явился из далекого года. Вестником того времени, когда Войно работал в Романовской больнице, явился молодой крестьянин Григорий И.

Одиннадцатимесячную крестьянскую дочь Валентину Д. Войно оперировал в Переславле в м. Так и умер шестнадцатилетний Илья от гнойного процесса в мозгу.

Громов Борис. Солдат без знамени

Хирург ничего для него сделать не смог. Почти тринадцатилетний опыт представил доктор медицины Войно-Ясенецкий на суд своих товарищей в надежде, что труд его поможет им разобраться в сложнейших проблемах гнойной хирургии, области, которую сам он постигал тяжелым трудом, постигал самоучкой. После десяти лет изгнания и непризнания он вновь заявил о себе как крупный оригинальный ученый, как первооткрыватель в малоисследованной области хирургии.

Теперь-то уж никто не сможет отказать ему в праве занять достойное положение, никто не закроет перед ним двери операционной и студенческих аудиторий. Люди младшего возраста читали более поздние издания, старики помнили еще первую серенькую книжку, появившуюся в году, но и те, и другие вспоминали монографию как одно из самых блестящих произведений хирургической мысли.

Ее ставили в ряд со всемирно известными монографиями французского хирурга Г. Мондора и блестящими по стилю книгами нашего соотечественника Сергея Юдина. Полякова из Центрального института травматологии и ортопедии.

Барский из Куйбышевского мединститута дополняет: Интересно, что к хвалебному хору присоединился совершенно незнакомый с медициной пожилой инженер из Саратова. Прочитав первую строчку, инженер увлекся книгой и читал ее всю ночь, пока не завершил последнюю страницу. В то, что сочинению Войно-Ясенецкого предстоит большая и славная жизнь, верил и его редактор профессор В. В кратком предисловии он писал: Ни надежды профессора Левита, ни ожидания Войно-Ясенецкого не сбылись: Но — и.

Монографию не обсудили ни члены ученого совета Ташкентского медицинского института, ни Ташкентское хирургическое общество. Слонима, даже малой заметкой не известил читателей о появлении монографии Войно-Ясенецкого. Заговор молчания носил явно политический характер.

Неприятие современниками талантливых и даже самых великих книг в истории науки не редкость. В свой черед были отвергнуты труд Николая Коперника о строении Солнечной системы, трактат Вильяма Гарвея о кровообращении, сочинения основоположника анатомии Андрея Визалия. Претерпели поношение и классическая монография Чарлза Дарвина о происхождении видов, и рукопись Николая Лобачевского о неэвклидовой геометрии.

Порой споры ученых затемнялись вмешательством церкви, но чаще речь шла просто о завистниках и посредственностях, не желающих или не способных постичь то, что открылось умам выдающимся. С книгой Войно случилось иное. Те, кому ведать надлежит, сразу поняли ее громадное значение и именно поэтому предприняли все, чтобы монография осталась незамеченной.

Для этого даже окрика сверху не понадобилось: О книге недавнего ссыльного епископа Луки писать не полагалось. Не научное, а политическое табу сковало уста ученых современников. Та внутренняя деформация, которой подверглась интеллигенция России за первые семнадцать лет новой власти, выразилась не только во всеобщем послушании и страхе.

Несколько лет назад мой друг и герой моих книг, талантливый ленинградский профессор-фармаколог Николай Васильевич Лазарев — сказал мне: Процесс, который в конце х годов вытеснил профессора Лазарева из его лаборатории, начался почти сразу после революции.

В х чиновник от науки уже чувствовал себя заметной фигурой, в х стал фигурой главной, в х — решающей. Именно от них, от этих быстро плодящихся псевдопрофессоров и квазидоцентов, зависела судьба Войно-Ясенецкого в Ташкенте. Механика их возвеличивания довольно однообразна.

Предвидя для себя известные выгоды, инженер Н. Ему предлагалось оказать властям несколько услуг, и, если выяснялось, что неофит не брезглив, перед ним открывалась гарантированная служебная и научная карьера.

Такие люди постепенно занимали все посты в руководстве институтами, кафедрами, лабораториями, клиниками. По какой-то странной корреляции политическая всеядность редко сопутствует творческой одаренности.

Недостаток исследовательских работ чиновник начал восполнять должностным положением, а служебный апломб возместил ему научную беспомощность. Одним из тех, кто наилучшим способом усвоил выгоды новой системы, был ташкентский хирург профессор Иван Иванович Орлов. Портрет профессора Орлова стоит в этом сочинении четвертым после Ленина, Сталина и Молотова. Ведь Иван Иванович занимал пост наркома здравоохранения Туркреспублики еще в году.

О хирургическом мастерстве Орлова, который и в году продолжал занимать ключевые должности в медицине Узбекистана, рассказала мне врач Мария Борисовна Левитанус. Ему же, рабочему, рука нужна! Какое невежество допустить больного до такого состояния! Определяли, естественно, исходя из общественных интересов, но не забывая и личных. По психологическому складу чиновник всегда готов подозревать одаренного человека в склонности к конкуренции. Войно был одарен и вдобавок знаменит.

В таких случаях первая и наиболее естественная реакция — задушить конкурента, так сказать, превентивно, загодя. Орлов сделал все что. Но то были меры пассивные. Для чиновника же намного предпочтительнее борьба, в которой он, чиновник, может пустить в ход свои административные связи: Статейки тех лет били наповал. А 15 июля года жители республики, взяв в руки газетный номер, могли прочитать заметки: В полном соответствии с нравами эпохи шесть членов президиума Хирургического общества во главе с профессором И.

Орловым писали, что на грани знахарства находится профессор Войно-Ясенецкий. Появлению статьи предшествовали следующие обстоятельства. В конце года, получив гонорар за свою книгу, Войно вызвал из Архангельска Вальневу. Он сам оплатил ее проезд и пребывание в Ташкенте ради того лишь, чтобы продолжить исследование катаплазмов. Серьезный во всем, он и в этом был абсолютно серьезен. Лекарство северных рыбаков и огородников должно быть передано медицине научной. Как всегда, когда дело шло о медицине, об интересах больного, Войно проявил поразительную энергию: Ученый совет даже проголосовал за выделение на опыты специальной суммы.

Надели на нее халат и привели в перевязочную. Появление этой старушки очень нас молодых врачей. Вскоре, однако, антипатия и недоверие врачей к Вальвевой сменились живым интересом. Одну руку мы лечим катаплазмами, а другую обычными своими мазевыми повязками. Поразительно, что повязки с катаплазмами сразу снимают боль. Эту руку больной совершенно не чувствует. Повязка Вальневой прекрасно всасывает отделяемое раны, в то время как повязка обычная присыхает, там кровь и гной.

Перевязка этой второй руки доставляет больному страдания. Грануляция после катаплазмов пышная, прекрасная, а на другой руке она легко повреждается и кровоточит. Та почтительность, с которой в тридцатые годы молодые врачи советской формации относились к профессору-епископу, не имела никакого отношения к его церковному прошлому.

В году в городе Джамбуле я первая из девочек-школьниц вступила в комсомол Врач-материалист, как он может верить?! Нам всем казалось, что его привлекает красота церковных обрядов, блестящее облачение И эта духовная законсервированность делает ее рассказы особенно для нас интересными и достойными доверия.

Пожилая, прекрасно сохранившаяся дама с властными интонациями в голосе в точности повторила в году все то, что она думала о своем учителе четыре десятка лет. Прежде всего его великолепные операции, его талант диагноста, готовность в любой час суток прийти на помощь больному. Богатый опыт профессора молодежь принимала не враз и не на веру. Младшие тут же, в отделении, в процессе работы могли проверить каждое слово, каждый прием учителя.

Так на собственном опыте убедились они в несомненной пользе катаплазмов. Когда мыслящий научными категориями человек видит какое-то явление и опыт подтверждает ему, что явление это реально существует, он принимает его, не справляясь об источнике. Нельзя отталкивать любой, действительно помогающий лечебный препарат или метод только потому, что он вышел не из недр академического института.

Но то, что естественно для практического медика, который видит воочию, что больному помогает, а что вредит, то недоступно чиновнику, глядящему не на раны, а в инструкцию. Через несколько месяцев после приезда Вальневой в Ташкент опыты с катаплазмами были в больнице запрещены.

Войно, однако, свои эксперименты не прекратил. Он только перенес их из больницы в другое место, может быть, в квартиру, где жила Вальнева, а возможно, в какую-нибудь приютившую его маленькую амбулаторию. Но и это его не остановило. Накопив наблюдений на больных, он выступил снова, теперь уже в Хирургическом обществе, и рассказал о чрезвычайно ценных полученных им результатах. Ташкентские медики вспоминают заседание, на котором выступил профессор Войно-Ясенецкий, как событие необычайное.

В Большом зале медицинского института собрались едва ли не все медики города. Желающих выступить оказалось так много, что часть прений пришлось перенести на следующий день. Могло показаться, что решается вопрос о лечебном препарате, но бурное поведение зала, горячность ораторов и нервозность председательствующего профессора Орлова свидетельствовали: В зале мединститута столкнулись две точки зрения, две непримиримые позиции в науке.

Имеет ли право ученый свободно выбирать тему исследования?

валентин громов ухта знакомства

Вправе ли он заниматься любыми опытами, которые, по его мнению, принесут пользу больному? Эти тезисы оспаривали те, кто науку, как и любую другую творческую деятельность, хотел бы взять под жесткий контроль администрации, те, кто хотел бы в личных видах запрещать все, что им не угодно. Едва ли профессор Войно-Ясенецкий, чей доклад разжег все эти страсти, сознавал, какие подлинные, до поры до времени тщательно скрываемые противоречия всплыли вдруг в этом рале.

Он говорил лишь о том, что настоящий врач никогда не должен отвергать знаний, которые накопил народ, что априорное пренебрежение к любому чужому опыту унижает ученого. Он призывал к независимому мышлению, самостоятельному поиску научной правды. О них спорили, их возносили и поносили. И независимо от того, понимал или не понимал Войно суть возникшего вокруг него столкновения, именно он, с непреклонным его правдолюбием и стремлением к свободному поиску, стал в эти дни знаменем лучшей части ташкентской врачебной интеллигенции.

За катаплазмы выступало во много раз больше медиков, чем. Да и аргументы у тех, кто требовал, чтобы Войно-Ясенецкий продолжал свои опыты, оказались более убедительными.

В прениях сторонники административного зажима и запретов оказались разбитыми наголову. Но в том-то и сила всякой администрации, что она остается после того, как собрание, метавшее громы протеста и стрелы сарказма, разбредается по домам. Как писать такие статьи, профессор Орлов знал хорошо. На пороге года стиль клеветнического политического доноса был разработан до тонкостей.

В начале такого документа полагается произвести всплеск демагогии: Затем переход на личности: Теперь, когда вы бросили на своего противника тень, связали его имя с осужденным жуликом и различными проходимцами, дайте ему еще раз поддых и беритесь за его сторонников: При несоблюдении этих условий предложения, сделанные даже большим хирургом, ничем не отличаются от простого знахарства так его!

Ну вот, не слишком складно, но зато дано всем сестрам по серьгам. Чтобы не разводили атмосферу демагогии и митингования в казенном доме.

В заключительных строках своей статьи-доноса Орлов еще раз чтобы не забывалось! И все это напечатали. Но какое уж там обсуждений. По логике эпохи статья Орлова должна была наповал сразить Войно-Ясенецкого. По газетным обвинениям куда более скромных людей отдавали под суд, отправляли в лагеря.

Но на сей раз верный механизм почему-то не сработал. Войно-Ясенецкого не посадили ни в апреле, ни в мае. Возможно, ташкентское начальство решило приберечь хирурга на случай личной нужды: Не к коновалу же Орлову идти лечиться А в июне произошел случай, который в глазах среднеазиатского начальства вознес профессора в полном смысле слова до небес.

И враз померкла орловская кляуза. Началось с того, что в Институт неотложной помощи, где работал Войно, прибыла правительственная телеграмма из Таджикистана. Хирурга приглашали вылететь в таджикскую столицу Сталинабад Душанбе для срочной консультации. Такие же телеграммы поступили в совнарком и наркомздрав Узбекистана. Дело по тем временам случилось действительно не шуточное.

На Памирево время альпинистского похода заболел видный партиец, бывший личный секретарь Ленина, управляющий делами Совнаркома Н. Местный хирург иссек аппендикс, но занес в операционную рану чрезвычайно опасную анаэробную развивающуюся без кислорода инфекцию. Будь Горбунов рядовым гражданином, он, несомненно, умер бы в сталинабадской больнице, где никто из врачей не мог распознать суть его заболевания. Но по своему чину высокопоставленный альпинист имел право на самую квалифицированную помощь, какая только существовала в стране.

Вдобавок о его здоровье запросил из Москвы сам Молотов. Республиканское начальство пришло в смятение. И тут кто-то вспомнил про ташкентского хирурга-епископа. В другое время, прежде чем обратиться к столь одиозной личности, власти серьезно подумали. Но теперь думать было некогда. Умри Горбунов в Таджикистане, многие из них потеряли бы партбилеты, службу, а, кто знает, может быть, и голову.

В Ташкент посыпались истерические телеграммы До этого случая Войно никогда по воздуху не летал. Однако, услышав о тяжелом больном социальное положение пациента его никогда не интересовалоон без лишних разговоров сел в кабину санитарного самолета и, прихватив на случай качки эмалированную мисочку, пустился в путь. От Ташкента до Сталинабада по тем временам лету было часа три. Прямо с аэродрома совнаркомовская машина доставила хирурга в больницу. Жизнь Горбунова висела на волоске.

Сталинабадские врачи, те вообще считали его обреченным. И были близки к истине: Распознав болезнь, он потребовал доставить противогангренозную сыворотку, а сам приступил к операции. Хирург предпринял то единственное вмешательство, которое способно было остановить трагический ход событий: Инфекционный процесс разом захлебнулся: Подоспевшая вовремя сыворотка добила инфекцию.

У таджикских вождей отлегло от сердца. В Москву полетели победные реляции. Операция в Сталинабаде в одночасье изменила общественный статус Войно. Увидав, как великолепно хирург справился с, казалось, безнадежной болезнью, местные чиновники решили оставить Войно в Таджикистане.

Была дана команда — переманить ташкентского профессора. В Сталинабаде хирург жил у своего старшего сына, Михаила. Михаил определился как специалист-патологоанатом и вместе с женой Машей остался работать в Таджикистане.

валентин громов ухта знакомства

Молодые Войно-Ясенецкие ждали ребенка. Первый внук Луки родился 31 июля, а примерно за неделю до того, вечером, когда семья сидела за чаем, в квартире появились двое, таджик и русский — члены местного правительства. Завязалась беседа, о которой Мария Кузьминична Войно-Ясенецкая рассказывает следующее.

Сначала гости толковали об удачной операции, о здоровье товарища Горбунова, о первом полете профессора по воздуху. Потом со всеми восточными онерами один из гостей стал приглашать Войно перебраться в Сталинабад, сказал, что правительство предложит ему должность главного хирурга республики.

И новый корпус больницы хорошо отстроен. И родные мои. В Ташкенте есть, а у вас. Постройте церковь, и я охотно перееду. Войно же, будто не замечая их смущения, как о чем-то самом естественном, продолжал говорить, что строить в Сталинабаде умеют, вот построили в центре города почту. Пусть и церковь построят. Не надо тратиться так, как на почту. Для церковного здания совсем не обязательны богатая лепка и роспись В предложении Войно не было и намека на вызов или ультиматум.

Просто для естественного каждодневного существования ему необходима была церковь. Он и сказал об этом безо всяких обиняков. Гости сникли, перевели беседу на другое и вскоре ретировались.

В пору, когда по всей стране храмы взрывали или превращали в хранилища для картошки, даже разговор в постройке церкви представлялся рискованным.

На высокую должность в Сталинабаде Войно-Ясенецкий не поехал, но в Ташкенте отношение к нему явно переменилось. Профессора стали приглашать на консультации к высокопоставленным лицам, ему разрешили читать лекции на курсах повышения квалификации врачей. Ташкентское начальство даже сделало вид, что забыло о своем запрете лечить катаплазмами.

Запрет не сняли, но опыты с мазями Вальневой продолжались. Чтобы детально исследовать свойства катаплазмов, Войно привлек шесть профессоров и среди них микробиолога, фармаколога и даже физиолога для опытов на животных. Результаты этой совместной работы камня на камне не оставили от обвинений Ивана Ивановича Орлова. В доантибиотическую эпоху у катаплазмов были все основания, чтобы стать благодетелями гнойных и ожеговых больных. Но для этого следовало публично опровергнуть обвинения Орлова.

И вот случилось чудо: Я говорю о чуде совсем не в переносном смысле слова. У советских людей вот уже более 70 лет как отнято право отвечать в газете на нападки прессы. То, что на Западе является естественным следствием разнопартийности и беспартийности газет, у нас полностью запрещено.

Случается еще, что советская газета публикует опровержения, если затронуты интересы учреждения или общественной организации. Но несправедливо обиженная или оклеветанная личность не имеет решительно никакой возможности постоять за себя в открытом споре на газетной полосе.

И тем не менее однажды это случилось. Примечателен самый стиль опровержения. Таким стилем в советских газетах не пользовались ни в тридцатых годах, ни в сороковых, ни в пятидесятых.

Начальство этой провинции отнеслось к явлению с достойным похвалы благоразумием: Но когда этот документ представили в Парижскую Академию, то официально подтвержденное известие она сочла просто глупостью. С тех пор прошло много времени, советские ученые давно сняли мантии и береты, и президиум Ташкентского хирургического общества вместе с нами посмеется над научным чванством и глупостью парижских академиков.

Напомнив, что его обвиняют в отсутствии научного контроля и в том, что он не опробовал действие препарата на животных прежде, чем начал лечить людей, Войно пишет: Но по моей инициативе в научной разработке способа Вальневой должны были принять участие шесть профессоров разных специальностей В вопросе о действии катаплазмов нельзя придавать существенного значения экспериментам на животных, ибо большинство из них маловосприимчиво к гнойной инфекции, и у кроликов, наиболее пригодных для эксперимента, после заражения стафило- и стрептококками формы и течение гнойных процессов мало похожи на то, что происходит у человека.

В опытах д-ра Кац большинство кроликов погибало часто неожиданно, и из числа леченных катаплазмами и из числа контрольных. В своем ответе Войно-Ясенецкий остановился не только на чисто научных аспектах нового препарата, но и на большой общественной проблеме. Местное здравоохранение Узбекистана переживало жестокий недостаток квалифицированных кадров.

Даже в официальные источники проскальзывали настораживающие цифры: Вместо штатных врачей в районах Узбекистана без городов в году работало О том, насколько безграмотны выпускники Ташкентского мединститута, вынужден сообщить даже восторженно настроенный историк тех лет.

В году срок обучения в мединституте был сокращен до 4-х лет. Одновременно в республике развернулась другая политическая кампания: Юноши и девушки из кишлаков не могли, конечно, сдать экзамены в институт. Но власти вышли из положения очень просто: Именно их, полуграмотных кишлачных врачей, имел он в виду, исследуя действия катаплазмов при ожогах и гнойных заболеваниях.

Он искал лекарство, которым с пользой для больного мог бы лечить самый серый, самый непросвещенный медик. Таких требований, конечно, нельзя ставить всей массе начинающих врачей.

Неужели не заслуживает внимания очень простое, всем доступное средство, излечивающее без всякой боли и могущественно унимающее боль, свойственную всякому болезненному процессу? Но писалось это только для проформы. И не в пользу президиума Хирургического общества. В наркомздраве, как и в обществе, сами по себе катаплазмы мало кого интересовали. Зато в обеих инстанциях было хорошо известно: Войно лечит ташкентских и сталинабадских наркомов, Войно полезен властям.

А коли так, то и дискутировать не о. В декабре того же года высокие инстанции еще раз подтвердили профессору свое благоволение.

Войно-Ясенецкого в ученой степени доктора медицинских наук без защиты диссертации. Наркомздрав принял во внимание летнюю деятельность Войно-Ясенецкого и его заслуги в области гнойной хирургии. Все это звучало очень мило. Только врачебная деятельность хирурга переваливала уже к этому времени за 33 года. Шесть лет ссылок и тюрем наркомздрав ему почему-то не засчитал. Давно ему не было так хорошо и спокойно, как в м и годах. Кончились нелады с собой и с Богом. Всевышний благословил его исследования в хирургии и анатомии.

Дети выросли, и жизнь их постепенно устраивалась. Михаил прочно обосновался в Таджикистане, ученый. Алексей тоже со студенческой скамьи начал работать в Ленинграде у физиолога Орбели. Валентин кончал медицинский в Ташкенте. Не все, правда, ладилось в семье Елены, но она умная, красивая, здоровьем не обиженная, даст Бог, и у нее все обойдется.

После ссылки Войно жил сначала с дочерью и зятем, но в конце тридцать пятого купил для себя и младшего сына Валентина небольшой домик неподалеку от больницы Полторацкого. При доме в саду стоял совсем крохотный флигелек, где поселилась Софья Сергеевна Велицкая. Велицкая работала, а домашнее хозяйство вели две пожилые сестры-монашки. Лука постриг их под именами Лукия и Валентина еще в Енисейске в первую свою ссылку.

С тех пор сестры везде следуют за Владыкой. Пытались даже ехать за ним в Архангельск, но туда власти их не пустили. На работе у профессора Ясенецкого тоже все хорошо.

Вместо маленького, неудобного отделения на 25 коек, которое с трудом дали ему в конце года, теперь, в м, он руководил третьим, самым большим корпусом Института неотложной помощи. В его распоряжении главная операционная, сколько угодно гнойных, обожженных, травматических больных. Штатом больничным профессор тоже доволен, хотя никто никогда не слышит от него слов одобрения.

Соединяет профессора с сотрудниками прочная нить: Врачи третьего корпуса давно уразумели: Никто тут поэтому не гонится за учеными званиями, но знаниями, которые дают операции Войно-Ясенецкого, его патологоанатомическими разборами все дорожат. На разборы в секционной собираются все медики, со всех отделений. Прежде чем начать конференцию, профессор произносит свое излюбленное: И неотвратимо, как судьба, жест скальпелем в сторону трупа.

Да уж, поучиться у Войно-Ясенецкого есть чему. Потом стал постепенно допускать нас к операционному столу, а сам ассистировал. Надо сказать, что лучшего ассистента, чем он, никогда я не видела. Работал он совершенно спокойно, тактично, как будто даже и не помогает, а делаешь все сама, хотя во всем чувствуется его помощь, во всем ощущается его рука Операции у нас часто проходили под регионарной анестезией.

Обучил Войно своих молодых товарищей многому. Показал, как лечить гнойники катаплазмами и как освобождать пациентов от болей, связанных с воспалением лицевого тройничного нерва. Заболевание это тяжкое, длится годами. Прервать его может только тот, кто владеет тончайшей операцией: Если хирургу удается найти и алкоголизировать узел,— наступает почти немедленное выздоровление: Но в школе Войно-Ясенецкого учат не только хирургии.

Невестка профессора Мария Кузьминична, зайдя однажды к свекру на работу, застала его в крайнем возбуждении. Доктор Федермессер только что сообщила профессору о смерти больного с абсцессом верхней губы.

В годы, предшествующие появлению антибиотиков, такой исход при нарыве верхней губы не был редкостью. Но Войно принял известие хмуро и потребовал, чтобы сотрудница детально перечислила, что именно было сделано для погибшего пациента.

Федермессер принялась перечислять врачебные назначения, но потом махнула рукой и сама себя остановила: Больной все равно был обречен Величественный, всегда невозмутимый профессор буквально взревел: Вы даже думать о неудаче не имеете права! Только делать в с е, что нужно! Но больной в третьем корпусе — действительно фигура центральная. Ночь ли, день ли воскресный, находится ли врач в очередном отпуске или болеет — ничто не освобождает его от обязанности явиться немедленно в отделение, если это необходимо для спасения пациента.

Этот строго заведенный порядок профессор и сам выполняет без малейшего ропота. Это тоже школа Войно-Ясенецкого. Так она и течет, жизнь профессора-епископа, в своем нераздельном двуединстве. Многим кажется, что епископ Лука доживает в этом мире последние дни и очень скоро на свете останется лишь профессор-хирург Валентин Феликсович Войно-Ясенецкий.

Особенно горячо этого желают близкие хирурга, намучившиеся за годы его арестов и ссылок. Но месяцы идут за месяцами, а в судьбе знаменитого медика не происходит никаких перемен.

Да он, похоже, и не испытывает никаких неудобств от своего двойственного положения. Рано утром к домику неподалеку от больницы Полторацкого подъезжает легковая машина, новой, только что появившейся в городе марки М Машина везет Луку в церковь. Пока он молится, автомобиль стоит у церковной ограды, привлекая ротозеев и наполняя гордостью или злорадством?

Потом машина мчит профессора в Институт неотложной помощи. Начинается день, до краев наполненный операциями, консультациями, конференциями. После работы в операционной и над трупами — чтение лекций в Институте усовершенствования врачей.

В субботу, в воскресенье и по праздникам Лука снова отправляется к литургии, но уже на запряженной лошадью линейке. Машина — институтская, линейку присылают из церкви. Лишь по временам верх берет одна ипостась, а затея ее сменяет другая.

Самые близкие родственники имеют даже возможность наблюдать, как без всякого труда, вполне естественно совершается этот переход. Невестка Мария Кузьминична вспоминает, что в церкви свекор ходил медленно, походка его была величественна, движения благообразны.

Но стоило ему переступить порог третьего корпуса, как он преображался. Исчезала плавная округлость жестов. Затянув на поясе халат, засучив рукава, он разом обретал хирургический вид. Становился почему-то худощавым, сразу начинал ходить быстро, говорить громко, в голосе возникали властные нотки.